Главная » 2010 » Декабрь » 19 » IBIS (Цыганов А.) Боль (рассказ)
20:36
IBIS (Цыганов А.) Боль (рассказ)
БОЛЬ


Как всякая живая черепаха, я хочу жить внутри слова "кайф", нажираться и не блевать, брести с ощущением исполненного долга. Моя голова, которая сверху, часто думала эти мысли, но life вносила коррективы и, не спрашивая согласия, ломала все. Весьма ублюдочно с ее стороны. Вы только не подумайте, что ею я не доволен. Отнюдь.
Теперь я помню, все начиналось со страха, который я прикрывал отсутствием времени и желания. Простым страхом перед зубными врачами. Причиной послужил один случай, скорее, он был началом славной эпопеи странного моего к ним отношения. Началось все в школе, когда во время медосмотра у меня обнаружили "дупло". Подумать только: дупло внутри головы! Это сложно! Непереносимо! И я пошел в поликлинику, где мне рассверлили здоровый зуб. «Да нет у тебя никакого дупла, - с удивлением проговорила врач, глядя на часы – подходила обеденная пора, - подожди пока, сейчас раствор сделаем»...
Я и не узнаю того врача, если встречу, - по самые глаза ее была надвинута белая маска, над которой угрожающе громоздились очки. Милая такая масочка, гладко обтягивающая скулы. При разговоре часть ее проваливалась во внутрь, побуждая гадать о глубине докторской пасти и о свежести исходящего оттуда дыхания.
После наложения раствора, врач залезла пальцами ко мне в рот, чтобы ощупать меня изнутри, подарив какой-то кислый приторный привкус, через нёбо попавший в мозг, - я посчитал это запахом старости и тления – когда организм знает, что умирает, а глаза улыбаются вам, отрицая это.
- Вот и все...– она вытерла руку о полу халата и выключила лампу мне в лицо. Потом обо мне забыли, я вылез из кресла и отправился куда-то домой, гордый своим несчастьем…
Это все было даже приятно.
Второе посещение зубоврачебного кабинета ассоциируется у меня с военкоматом – ясно, что ничего приятного от унизительного досмотра остаться не может. Я всячески пытался избежать того кабинета, но... оно не рассуждает, так и меня, выхватили из коридора и усадили напротив незабвенного жужжащего агрегата. Сам профессионал подметал пол белым балахоном и в другой жизни был, вероятно, миловидной девушкой, а теперь... удивительно, как портит человека ощущение силы, зажатой в пыточном инструменте.

Она молода и, скорее всего, одинока. Ну, вы знаете эту обычную историю: неполная семья, мать – феминистка с постоянным ароматом из подмышек, приставучие мальчишки, а потом, позже – равнодушные сокурсники, за которых, опять же, приходилось бороться и снова с матерью, ибо той тоже хотелось получить часть упущенного в свое время.
Опять же: "женщина – пуп земли, а мужчины – окружающие кляксы, созданные от скуки", амбиции слабого пола, непонимание принципа работы бормашины – механизма, мужского творения, зверя…
Она хмыкнула, разбив мою пломбу, и стала длинной иглой, будто сапер щупом, пытать открытый нерв.
После особенно сильного нажима что-то там треснуло, и щуп вошел в десну. От боли я выпучил глаза, они чуть не лопнули, как от высокого скачка давления.
- Больно? – она нетерпеливо повозила щупом туда-сюда, каждый раз раздавался скрежет, и меня заливало вкусом крови и заваливало на бок.
Я тихо застонал.
- Больно!? – она с чувством толкнула иглу поглубже и воровато оглянулась, - А так...
...Под носом у меня тихо лопнула капсула с нашатырём, я приподнял тяжелую львиную свою голову, проясняя омутненный взор:
- Вфё? – вместе с сознанием вернулась надежда...
- Вот и хорошо, - она убрала нашатырь, - уже лучше... Немного подумала: - Что-то не те мужчины у нас, чуть что, маленько недотерпели… и все...Куда вы всё спешите? -
Маска, маска. Глазки сверху масляно поблескивали, голос мурлыкал от восторга, затаенного довольства и еле заметной какой то лихорадочности. – Тебе легче?
Я закивал, и в самом деле, без этой иглы боль прошла.
- Вот умница, ты же умеешь терпеть? Открой ротик...- я, дурак, откыл пасть, сыр выпал…
Тотчас же щуп снова и снова, со скоростью швейной машинки вонзился в меня... Создавалось такое ощущение, что он вырос до размеров лома, которым отец будующей невесты лупит тебя в промежность со всей мочи. "Жми, сука, быстрее!" - мысли во взгляде должны были прожечь ее до костей, так ярко про себя я это кричал!
Через тысячу жалких лет она аккуратно вымыла свои кисти и запястья, медленно пропуская между пальцами раздавленное мыло, затем открыла дверь кабинета, в которую кто-то уже ломился и вытолкнула меня в толпу таких же испуганных полуголых придурков. Звучало как: "Гуляй, Вася. Твоя игрушка устала и провисла... Уау, скучно..."
С тех пор любое лечение я воспринимал как отраву. Яростнее всего я ненавидел дантистов, да и любой человек в белом для меня подобен был неожиданной болезни – не смертельной, но жутко неприятной, когда даже у любимых сигарет меняется вкус, превращаясь в скопище вдыхаемых кусачих существ. Семь лет я не лечил зубы, хоть и ломал их, и отравлял кофе. Моложе они не становились – темнели, обрастали корой, иногда подгнивали, от них отламывались пластинки, которые вместе с остатками пищи выблевывались в раковину.
Шатающиеся зубы я без жалости вырывал сам – непрофессионально, оставляя пеньки, менял жевательные резинки, ел зубную пасту.
Если приходила боль, я курил, давил оголенный нерв никотином, вкладывая в зуб размочаленный сигаретный фильтр, тупел от темполгина, белалгина и подобных им "лгинов" - обезболивателей, чей эффект был так же лжив как и название.
- Сходи в больницу – без конца долбили родственники, и даже в головке какой-то маленький и противный, трус, напуганный болью, соглашался с ними.
А я терпел.
Потом свыкся.
Боль ждала меня всюду: дома, когда я приходил с холоду, пил горячий или слишком холодный чай, по утрам, едва я открывал глаза, вечерами, начинаясь ни с того ни с сего. Неудобная подушка, положенная не под ту щеку, проблемы на работе – все вызывало одно и то же, заставляя думать только об этом, без конца.
Часто Боль возникала из-за чувства вины, от слишком грустных размышлений о несчастной моей судьбе, просто, когда я думал о Боли. Она просыпалась, порождая свою мысль, разгоняя ее до световых скоростей, заставляя толчками биться внутри черепа подобно взбесившемуся коню или паровозу на местных линиях... Потом болело всё – глаза, шея, руки, ломило спину и ноги, неспособный сосредоточиться, я проносил стакан мимо рта, наоборот, со звоном врезался им в лицо и разбивал губы. Не я, а другое, нечеловеческое существо ходило в моем теле из угла в угол, подвывая бросалось на стены, то принималось грызть карандаши и бумагу, то булькало водкой и растворенной в воде содой... А я уставал и уже догадывался, что Бога нет.
Однажды этот костюм из меня остановился перед зеркалом и глупо посмотрел на возникшее из небытия изображение. Где-то в пыли чихнули и пошли не заведенные во время часы. Этот звук тиканья облетел холодные стены и уперся в живое, но непонятное создание, оттолкнулся от него и ухнул в отражение, забившись в беспорядке бессмысленных зрачков. Вдали, пока безликий, нечленораздельный возник вопрос: "Кто я?". И с удивлением проснулось и откликнулось: "Человек...". И этот человек, стоящий соляным столбом – Я? Вокруг, собранные неизвестно зачем, гуляли тени, серые и коричневые, пустые, сами себя не чувствующие. И серое же огромное пятно качалось в центре, обволакивая то, что считалось мною.
Человек?
Я узнал себя в своем теле, несложной машине, которая только с виду не слушается руля. Боль вдруг отдалилась и поглядела с опаской. Не сразу, первоначально она только пряталась, на пробу выпуская свои коготки, поцарапывая и щекоча; потом надолго скрывалась и вдруг бросалась всей массой, будто взрываясь огненным цветком. Я улыбался и, походя, душил ее, говоря, что все в порядке и нет причин... И она промахивалась. А вокруг раскрывался мир.
Только ночью, когда сознание засыпало, она продолжала властвовать надо мной, не тревожа, но рождая фантастические картины, которым не место в человеческой природе.
Местами Боль принимала образ другой женщины, умоляюще протягивала ко мне руки:
- Обними меня... Неужели ты забыл? Много-много таких среди тихих, проведенных в небытии дней... Зачем тебе снова суета? Думай обо мне, тогда и рождается любовь...
Под платьем ее гнездилось гладкое тело, цвета морской язвы, и иногда я смеха ради разрывал его руками в стружки, раскидывая вокруг окровавленные куски. Наконец она смирилась и покорно плетется сейчас следом, служа и раболепствуя.
Просмотров: 501 | Добавил: ibis | Рейтинг: 2.0/1
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]